Наш сын рос. Обычный живой ребёнок: то смеётся, то плачет, задаёт бесконечные вопросы, путается в своих фантазиях и реальности, как и все дети. Нам с мужем было не до философии: работа, дом, бессонные ночи, детсадовские болезни.
Когда ему было пять лет, вечером, как обычно, мы сидели дома. Ничего особенного: обычный семейный разговор, какая-то мелочь, игра, — и вдруг сын совершенно спокойно, без пафоса, просто как факт, начал рассказывать:
— Я знаю, как я к вам пришёл.
Мы с мужем переглянулись, но не стали перебивать. В этом возрасте дети часто выдают что-то фантастическое, списываешь на воображение. А он продолжил:
— Я шёл по тропинке. Потом была развилка. Я остановился и не знал, куда идти. И там стоял дедушка, такой, седой. Он мне показал, куда надо. Я пошёл, и пришёл к дому из белого кирпича. Там вы жили. Там ещё была собака и рыжий кот. Кота звали Мурзик.
На этих словах у меня внутри что-то ёкнуло.
Дом из белого кирпича действительно был наш старый дом. Мы жили там до рождения сына. Потом, буквально через три месяца после его появления на свет, переехали в другой город, в другое жильё — совсем не такое, как тот дом. Рыжий кот по кличке Мурзик жил у нас много лет. И умер ещё до того, как я забеременела. Собака тоже была — её позже забрал знакомый, чтобы возить с собой на охоту.
Нашему пятилетнему сыну мы про это почти ничего не рассказывали. Тем более — так подробно. Для него всегда был только нынешний дом, нынешняя жизнь. Мурзика он никогда не видел. Собаки рядом с нами, при нём, уже не было.
Но в его рассказе совпало всё: дом из белого кирпича, рыжий кот по имени Мурзик, двор, собака. Он говорил спокойно, уверенно, без попытки нас удивить. Для него это было, как вспомнить вчерашнюю прогулку.
— Ты это во сне видел? — осторожно спросила я.
— Нет, — ответил он, — это было до. Когда я к вам шёл.
Он не умел тогда подбирать сложные слова. Но смысл был предельно ясным: по его внутреннему ощущению, он где-то «там» выбирал дорогу, кто-то ему подсказал направление, и он пошёл к нам — в дом, где мы действительно когда-то жили, с теми животными, которые действительно когда-то были.
Я сидела и слушала, и внутри поднималось всё сразу: и удивление, и мурашки по спине, и странное ощущение, что сейчас откуда-то сверху аккуратно складывают ещё один кусочек мозаики моей жизни.
Чудо ли это? Совпадение? Тайна, которую мы пока не умеем объяснить?
Каждый выбирает своё слово.
Я для себя приняла это так: есть в нашей жизни невидимая сторона, о которой мы иногда догадываемся не умом, а вот такими вот странными эпизодами. Как будто кто-то невидимый аккуратно подталкивает нас к мысли, что мы не просто случайно оказались здесь и сейчас, что между «до» и «после» есть какая-то связь.
Ещё один очень любопытный случай из жизни
В детстве у каждого бывают болезни, которые запоминаются на всю жизнь. У кого-то — из-за боли и страха, у кого-то — из-за запаха больницы, уколов, белых халатов. У меня — по совсем другой причине.
Мне было пять лет, когда я заболела корью. Температура была очень высокая, жар то отпускал, то поднимался снова, тело ломило, голова гудела. Всё происходящее вокруг было как в тумане: лица, голоса, кусочки разговоров. Я то проваливалась в сон, то всплывала обратно, не очень понимая, день сейчас или ночь.
А потом однажды температура наконец спала, болезнь пошла на убыль, сознание прояснилось. Казалось бы, обычное выздоровление: слабость, но уже можно сидеть, смотреть в окно, о чём-то думать. И вот в какой-то момент — именно вдруг, без подготовки, без «я вспоминала, старалась…» — ко мне просто вернулось одно воспоминание. Такое яркое и чёткое, словно это случилось вчера.
Я вспомнила, как меня… посылали на Землю.
Не «как будто снилось», не «как будто придумалось», а именно — вспомнила. С ощущением: «Да, это было. Я там была».
Я вижу, как меня зовут. Я вхожу в зал. Он светлый, ровно освещённый чем-то вроде ламп дневного света — не жёлтым, а бело-голубоватым, мягким, спокойным. Ни теней, ни резких вспышек. Просто чистый, ровный свет.
В зале стоят люди. Они выглядят как люди, но в их облике есть что-то очень собранное, спокойное, мудрое. Все в длинных белых одеждах. Без украшений, без ярких деталей — только этот светлый, прозрачный, ровный фон. Я подхожу ближе, и мне говорят, по сути, одно: пришло время, ты должна пойти на Землю. В тело женщины.
Я помню своё удивление. Не тому, что на Землю — этому я обрадовалась. А тому, что — женщиной. До этого, по моему внутреннему ощущению, я была мужчиной. Это не сопровождалось какими-то подробностями, именами или конкретными картинками прошлой жизни, просто очень ясное знание: «До этого я был мужчина. Теперь — женщина».
Один из тех, кто стоял в зале, словно взялся за невидимый пульт, и на стене передо мной начала проявляться моя будущая жизнь — как фильм, как слайд-шоу.
Вот я — ребёнок.
Вот — школьница.
Вот — студентка.
Я вижу себя в разных возрастах, в разных ситуациях, как будто кто-то листает кадры вперёд. Вот — мой будущий муж. Вот — рождение первенца. Потом — дочь. Я вижу их лица, привычные уже сейчас, но тогда — впервые.
Вот — моя работа: художник-оформитель. Я что-то делаю, рисую, оформляю, создаю. Рядом с этим — спокойный, констатирующий голос: у тебя неплохие способности. Но развиться по-настоящему, «на полную мощность», они не смогут из-за места рождения — деревня, провинция, ограниченные возможности. И тут же — как будто баланс: тебе будут даны другие способности.
И я вижу: рукоделие, шитьё, вязание, дизайн сада, умение красиво организовать пространство, проектирование домов — два дома, которые я в будущем сама спроектирую. Всё это проносится передо мной, не как подробный фильм, а как ясное понимание — вот это будет твоим.
И всё было бы терпимо, если бы не одно «но».
К концу этой «презентации» жизни я вижу то, что меня пугает и отталкивает. Последнее время — хаос, жестокость, тревожное, тяжёлое ощущение мира. Словно нарастает какая-то тьма, бессмысленная злость, разрушение. Я, ещё даже не родившись, остро это чувствую — и мне очень не нравится то, что я вижу впереди.
И я начинаю плакать.
Не так, как ребёнок плачет от боли или страха, а как человек, который понял: ему предстоит пройти через что-то тяжёлое, несправедливое, болезненное — и от этого никуда не деться.
Я говорю:
— Я не хочу эту жизнь. Я не хочу туда.
Меня успокаивают. Те самые люди в белых одеждах говорят, что в этой жизни будет много хорошего, удачного, светлого. Будет радость, семья, творчество, уют, красота, будут моменты счастья и удовлетворения.
Они пытаются показать мне не только горькие кадры, но и добрые: детский смех, солнечные дни, тёплые вечера, людей, которые меня любят, и людей, которых буду любить я. Но мне всё равно страшно. Я продолжаю плакать, упрямо повторяя, что не хочу.
И тогда — без грубости, но твёрдо — меня сажают в нечто наподобие капсулы. Как будто гладкий, замкнутый «кокон». Внутри тихо. В какой-то момент капсулу словно сильно толкают вперёд — и я лечу. С огромной скоростью. Вперёд, вперёд, сквозь что-то тёмное и плотное, словно пробиваясь через толщу воды или воздуха.
И вот — резкий «выход». Я словно выныриваю.
Сразу же — прикосновения. Чьи-то руки подхватывают меня, держат. Меня омывают, обтирают. Свет резкий, непривычный, звуки громкие. Я плачу. Но плач этот — уже не внутренний, не взрослый. Голос — как у новорождённой: хлюпающий, пронзительный, беспомощный.
При этом внутри я очень ясно думаю: «Всё. Бесполезно плакать. Эта жизнь началась».
Я смотрю на окружающих людей — врачей, акушерку, тех, кто принимает роды, мать — и думаю: «Никто из них даже не догадывается, почему я сейчас плачу на самом деле. Они думают: ребёнок родился — кричит, дышит, всё нормально. А я оплакиваю свою предстоящую жизнь».
Потом меня прикладывают к матери, укутывают, постепенно шум и свет становятся всё более невыносимыми, тело устаёт — и я засыпаю.
А когда просыпаюсь уже как обычный младенец, память — стерта. Нет ни зала с бело-голубым светом, ни людей в белых одеждах, ни плёнки с будущей жизнью, ни моего сопротивления. Всё — спрятано за каким-то внутренним «занавесом».
И начинается обычная земная история: учиться говорить, ходить, узнавать мир, всё нарабатывать с нуля. Характер, опыт, навыки, знания — шаг за шагом, без подсказки, кем ты был и с чем сюда пришёл.
Я вспомнила всё это уже после болезни — когда корь отступила, температура спала, а сознание стало чистым, как будто осторожно вымытым от жара. Не во сне, не воображая, не играя — просто однажды села, и это воспоминание всплыло. Ясное, цельное, без разрывов.
Объяснить его невозможно — ни с точки зрения медицины, ни психологии в обычном её понимании. Кто-то скажет: «Лихорадочный бред, детская фантазия». Кто-то — «память души». Каждый найдёт своё объяснение.
Я же рассказываю это как факт моей внутренней биографии. Так же реально, как корь, высокая температура, холодный пот и вкус лекарств. Так же реально, как то, что я действительно стала художником-оформителем, действительно родилась в деревне, действительно раскрыла другие способности — рукоделие, шитьё, вязание, создание сада, проектирование домов. И так же реально, как то, что, глядя на новости и происходящее в мире, я до сих пор иногда чувствую: да, вот это и было тем самым «жёстким последним временем», которое мне показывали тогда, до рождения.
Почему именно корь, высокая температура и детский возраст вдруг распахнули во мне эту «дверцу памяти» — я не знаю. Но знаю одно: с тех пор я иначе смотрю на слова «родиться» и «жизнь». Не только как на биологический процесс и цепочку случайностей, а как на что-то, чему когда-то, где-то до нас, дали старт — возможно, с нашим участием, пусть мы этого сейчас и не помним.